Глава 5. Истинные воспоминания детства. Продолжение

Было славно сидеть на початках, и я пересел туда, где солнце согрело местечко потеплее. Я мечтал о славе. Мне хотелось надеть свою королевскую корону, но для этого нужно было встать и найти ее в моей комнате, а мне так хорошо сиделось на кукурузе. Я вытащил из кармана хрустальную пробку от графина, посмотрел сквозь нее на вишни, потом на свою картину. Затем перевел на кукурузные початки - они были лучше всего. Бесконечная истома охватила меня, и я снял штаны, чтобы кожей чувствовать теплую кукурузу. Я высыпал на себя мешок зерна, чтобы над моим животом и бедрами получилась пирамида. Я думал, что г-н Пичот ушел на долгую утреннюю прогулку и, как всегда, вернется только к обеду. И мне хватит времени снова ссыпать кукурузные зерна в мешок. Я высыпал второй мешок, когда на пороге внезапно появился г-н Пичот. Казалось, я на месте умру от стыда, в этой же сладостной позитуре, но он, поглядев на меня в крайнем изумлении, не сказал ни слова и прошел прочь, чтобы больше не возвращаться. Прошел час, и солнце перестало согревать для мое импровизированное ложе. Я чувствовал, что не могу двинуться. Но надо было пересыпать зерно в мешки. Сложив ладони ковшиком, я взялся за бесконечную, изнурительную работу. Несколько раз я хотел плюнуть на все и уйти, но меня удерживало чувство вины. Последний десяток пригоршней был крестной мукой, а последние зернышки весили столько, что мне казалось - я не смогу поднять их с пола. Мне едва хватило сил подняться по лестнице в столовую, где меня встретили выразительным молчанием. Чувствовалось, что только что обо мне говорили. Г-н Пичот жестко сказал:

- Я поговорю с твоим отцом, чтобы он нанял для тебя учителя рисования.

- Нет, - страстно возразил я, - мне не нужен учитель рисования. Я художник-импрессионист.

Мне не было точно известно значение слова "импрессионист", но ответил я вроде бы вполне логично. Г-н Пичот расхохотался:

- Поглядите на этого ребенка - как самоуверенно заявляет, что он импрессионист!

Я умолк и продолжал обгладывать куриную косточку. Г-н Пичот стал говорить, что с конца будущей недели надо начинать сбор цветков липы. Этот сбор имел для меня немало последствий. Но прежде, чем рассказать об этом, закончу о своем регламенте в незабываемом имении "Мулен де ла Тур". Это подведет черту и расположит к последующим головокружительным любовным сценам. Прошу простить, но несколькими строчками напомню начало моего расписания, прежде чем продолжу описывать его в деталях с того самого места, где остановился.

Десять часов: пробуждение с публичным обнажением. Эстетический завтрак перед импрессионистскими полотнами Рамона Пичота. Теплый кофе с молоком, пролитый на рубашку. С одиннадцати до двенадцати с половиной: мастерская и мои живописные изобретения: второе открытие импрессионизма, второе рождение эстетики мании величия.

Завтрак: слушаю во все уши беседу г-на Пичота, нередко изобилующую эвфемизмами. Это мне необходимо, чтобы уточнить распорядок дня в соответствии с домашними делами и предвидеть иной раз с трудом оберегаемые радости одиночества. Все сельскохозяйственные или любые другие события в "Мулен де ла Тур" могли быть поводом для придумывания новых мифов, так как выводили новых персонажей в их естественном обрамлении: косилыциков, работников, сборщиц фруктов или меда.

Вторую половину дня я посвящал только животным, которых держал в большом курятнике за такой мелкой металлической сеткой, что сквозь нее не ускользнула бы даже ящерка. Здесь у меня были: два хомячка - один большой, другой маленький, множество пауков, черепаха и мышка. Мышь, пойманная в мельничной муке, жила сейчас в белой жестяной коробке из-под печенья, на которой по случайному совпадению были изображены мышата, грызущие печенье. Каждому из пауков я соорудил местечко в картонной коробке, что облегчало мои медитативные опыты. Всего у меня набралось около двадцати пауков, и я увлеченно наблюдал за их повадками.

Был в моем зоо и монстр - ящерица с двумя хвостами: один нормальной длины, другой зачаточный. Этот символ раздвоения был для меня тем более загадочным, что существовал у живого мягкого существа. Раздвоения давно интересовали меня. Каждая встреча с минеральной или вегетативной развилкой заставляла меня задумываться. Что означала эта проблема раздвоенной линии или предмета? На деле я не вполне понимал - они равно относятся к жизни и смерти, движению и удержанию; "оружие или защита, объятие или ласка, форма, одновременно поддержанная содержанием". Как знать? Как знать? В задумчивости я гладил пальцем место, где хвосты разделялись, а между ними оставалась пустота, которую могло наполнить только мое неуемное воображение. Я разглядывал свою руку и четыре раздвоения пальцев, которые мысленно продолжал в пространстве до бесконечности. Как знать? Может быть, это линька? Наступала ночь - и только она выводила меня из глубочайшей задумчивости.

Закат солнца означал, что пришла пора сбегать в огород полакомиться плодами земных садов. Я откусывал от всего - от свеклы, дыни, сладкого лука, нежного, как молодая луна. Я откусывал лишь раз, чтобы не наедаться. Я бы очень скоро объелся, если бы не перебегал от одного фрукта или овоща к другому. Вкус каждого обжигал мое нёбо так же бегло, как просверк светлячков в зарослях. Иногда достаточно было лишь взять плод, коснуться его губами или прижать к горячей щеке. Мне нравилось кожей ощущать кожицу нежной и влажной, как собачья морда, сливы. Я оставался в огороде, пока не сгущались сумерки. Все-таки мой распорядок предусматривал некоторые нарушения регламента: можно было набрать в саду вволю жирных червей - вот и все. Я хотел нанизать их на шелковую нитку и сделать эффектные бусы для Юлии. Она, конечно, сразу бы испугалась, и тогда я смог бы подарить их моей малышке Дуллите. Пыжась от гордости, я представлял ее украшенной моими червячными бусами(Подобные бусы - не мое собственное изобретение, как может показаться. Это постоянная игра-забава крестьянских детей из окрестностей "Мулен де ла Тур".).

Наступала темнота - и меня неодолимо тянуло к башне, на которую я взирал снизу пылким взглядом верности и преданности. Ее озаряли розовые отблески почти спрятавшегося солнца. Над ней парили три огромные черные птицы. Мое путешествие туда, наверх, было самым торжественным мигом всего дня. Но при подъеме огромное нетерпение смешивалось с некоторым сладостным страхом. Как-то я долго смотрел с башни на горы, которые и в сгущающийся тьме можно угадать по сверкающей золотой волнистой линии, которую высвечивал на горизонте закат солнца, а прозрачная чистота воздуха делала весь пейзаж точным и стереоскопическим. С высоты башни я мог снова предаваться самым грандиозным мечтам, таким, как дома в Фигерасе. Со временем они принимали все более определенные социальные и моральные очертания, несмотря на стойкую двусмысленность и постоянное смешение с парадоксами. То я представлял себя кровавым тираном, обращающим в рабство народы лишь для удовлетворения своих блистательных прихотей, то я был парией и погибал самой романтической смертью. От жестокого полубога до смиренного труженика, минуя гениального художника, я возвращался всегда к... Сальвадору, Сальвадору, Сальвадору! Я мог без конца повторять свое имя. Воображая жертву, обреченную и отвратительно трусливую, я вглядывался в сумрак ночи, уверенный в одном: жертвой буду не я.

Ужин в слабо освещенной столовой становился приятным выздоровлением после разгула башенного красноречия. Сидя на соседнем стуле, меня ждал сон. Порой он даже толкал меня ногой под столом - и я поддавался ему. Как-то вечером, наполовину уснувший к концу ужина, я расслышал, как г-н Пичот неразборчивым шепотом объявил, что сбор цветков липы начнется послезавтра. Наконец, настал этот день. А вот рассказ, которого вы так ждали: КОСТЫЛЬ И СБОР ЛИПОВОГО ЦВЕТА Рассказ о жгучем солнце и буре, о любви, и страхе, о липовом цвете и костыле, рассказ, по ходу которого меня не покинет призрак смерти, - назовем это так.

В назначенный день мы поднялись в раннюю рань. Юлия, две работницы и я взобрались на чердак башни, чтобы разыскать там лестницу. Огромный темный чердак был загроможден всякой причудливой всячиной. Мне до сих пор не приходилось тут бывать. Переступив порог, я обнаружил два предмета, которые сразу же отделил от другого безликого хлама. Первый - массивная позолоченная корона в виде лаврового венца, с которого свисали две шелковые выгоревшие ленты с надписями на не знакомом мне языке. Вторая вещь, очаровавшая меня, был костыль. Я никогда раньше не видел костыля, и он особенно поразил меня своим необычным видом. Взяв себя в руки, я понял, что в жизни не смогу его потерять, что бы не случилось. Костыль был величав и торжественней, и он прекрасно заменял мой скипетр (ручку старого веника), который я где-то потерял. Развилка костыля, на которую опираются подмышкой, была покрыта каким-то тонким потершимся материалом с запахом тленья, к которому так и хотелось с наслаждением прижаться ласковой щекой или задумчивым лбом. Я спустился и вышел в сад, держа в руке костыль и размахивая им. Этот предмет придавал мне уверенности и такого высокомерия, на какое я еще не был способен. Под большими липами только что поставили три большие лестницы. На земле были растянуты белые полотнища, чтобы сбрасывать на них первые сорванные ветки, усыпанные цветами. На лестницах стояли незнакомые молодки, две из них были похожи друг на друга и очень хороши собой. У одной из них была прекрасная полная грудь, до мельчайших деталей обрисованная под шерстяным корсажем, обтягивающем формы. Третья товарка была безобразна, ее желтые зубы торчали вперед из выступающих десен. Казалось, будто она все время гогочет. Кроме этих трех теток, там была девочка лет двенадцати, она стояла на нижней ступеньке лестницы - и смотрела вверх, на мать. Внезапно я влюбился в нее, наверно, потому, что своей манерой немного выгибать спину и вертеть бедрами она напоминала Дуллиту. Я никогда не видел лица Дуллиты - и мне легко было спутать двух девочек так же, как раньше я спутал Дуллиту и Галючку Редивива. Костылем я дотронулся до спины девочки, она повернулась ко мне, и я самоуверенно и непререкаемо заявил ей:

- Ты будешь Дуллита!

Ее загорелое лицо было ангельской красоты. Она сразу же заняла место Дуллиты - и все три образа моей мечты слились в один. Моя увлеченность ею выросла настолько, что стало трудно ее сдерживать. Отныне моя любовь воплотилась в новой личности. Мое выпущенное на волю беспокойство, годами сдерживаемое тоскливым одиночеством, сейчас выкристаллизовывалось как бы в ограненном алмазе, в котором я смог наконец увидеть воедино три свои неутоленные любви. Был ли я уверен, что это не сама Дуллита? Я пробовал отыскать в загорелом лице деревенского ребенка следы бледности Галючки, которая с минуты на минуту становилась все более на нее похожа.

Хриплым от избытка чувств голосом я повторил:

- Ты будешь Дуллита!

Она растерянно отступила. Мой тиранический вид должен был победить всю ее детскую самоуверенность. Но по мере того, как я приближался, она все выше взбиралась по ступенькам лестницы, приближаясь к своей матери, и у меня не было возможности погладить ее по голове костылем, чтобы этим действием выразить всю идиллическую нежность моих чувств. Прекрасная Дуллита была вправе испугаться меня. Знала бы она, что нам сулит будущее, как раз набиравшее силу! Я уж и сам не без страха наблюдал, как развиваются некоторые импульсы моего причудливого характера. Сколько раз, шатаясь в одиночку по селению в погоне за мечтаниями, я чувствовал непреодолимую потребность прыгнуть с какой-нибудь скалы или стены. Я закрывал глаза и бросался в пропасть, вставал наполовину оглушенный, но с успокоенным сердцем. И говорил себе: "Сегодня опасность миновала". И я снова получал вкус к обретенной реальности(Один крестьянин, свидетель моих прыжков, рассказал об этом г-ну Пичоту. Но ему никто не поверил. Падая с такой высоты, я неминуемо должен был разбиться. Это свидетельствует, что в своем необычном виде спорта я достиг удивительной ловкости. В школе в Фигерасе я лучше всех прыгал в длину и высоту. Еще и сейчас я знаменитый прыгун.).

Понимая после первой встречи, что не смогу добиться доверия Дуллиты, я отошел, послав ей на прощанье долгий и нежный взгляд, который как бы говорил: "Ничего не бойся, я вернусь".

Я побродил по саду еще немного. Приближался час, когда я обычно погружался в живопись в своей мастерской. Но в этот день все было так необычно, что я решил сделать исключение из распорядка дня. Но из-за этого почувствовал такую угнетенность и угрызения совести, что сделал круг и вернулся, чтобы запереться в мастерской. Но и там мне не стало легче. Мне хотелось быть в ином месте, быть другим, вольно бродить повсюду, думать только о ней, ни на что не отвлекаясь, и обдумывать планы нашей будущей встречи. Меня без конца осаждали соблазнительные образы Дуллиты, но и на ясном небе гремел гром неодолимой досады на ту, которая только что разрушила мой храм Нарцисса и нарушила мое уединение, с таким трудом обретенное в "Мулен де ла Тур". Мне надо было бороться и для этого начать, хотя бы, рисунки с натуры, которые я намеревался сделать с животных. Надо разыскать мышку, она стала бы идеальной моделью. И я смогу сделать нечто равноценное в стиле картины с вишнями. Вместо того, чтобы использовать один и тот же эстетический элемент, я мог бы варьировать ее разнообразные движения до бесконечности. У мышей тоже есть хвосты, и, возможно, мне снова удастся сделать аппликацию. На самом же деле я мало верил в новую работу и не обманывался собственной экзальтацией. И все же возбуждение, рожденное во мне явлением Дуллиты, играло на руку и моим планам, и картине, в которой я хотел показать мышиную суету. Итак, я побежал к курятнику, искать мышь. Она была очень плоха. Ее гибкое тельце раздулось настолько, что старо серым пушистым шариком. Она не шевелилась и часто дышала. Я поднял ее за хвост, как вишенку. Да, она была похожая не серую вишню. Я бережно положил ее на дно коробки, но вдруг в ужасном конвульсивном прыжке она ударилась о мое лицо, а затем упала без сил. Это было так неожиданно, что сердце у меня забилось и я долго чувствовал его перебои. От внезапной слабости я опустил крышку коробки, оставив лишь небольшую щель для воздуха. Еще не придя в себя от волнения, я сделал новое, не менее страшное открытие. Еж, которого я не мог найти целую неделю и считал сбежавшим, внезапно нашелся в углу курятника: оказался за грудой кирпичей, в крапиве. Он был неживой. Я подошел к нему. На спинке, покрытой иголками, кишели черви. А на голове их было так много, что это был настоящий разлагающийся вулкан. Мои ноги подкосились, по спине пробежали мурашки. Превозмогая гадливость, я подошел еще ближе, как зачарованный, глядя на этот ужасный шар. Надо было разглядеть его вблизи. Неописуемая вонь заставила меня отступить. Я выбежал из курятника и умчался к сборщицам липы, сполна вдыхая ее очистительный запах. Но искушение вернуться к дохлому ежу было сильно, и я вернулся, рискуя задохнуться во время своих наблюдений. Так несколько раз я курсировал от мертвого животного к липовому цвету, аромат которого приводил меня в чувство. И каждый раз, проходя мимо девочки, я выливал темную воду моего взгляда в солнечный колодец небесных глаз Дуллиты. Снование туда-сюда стало таким возбужденным, таким истеричным, что я понял - теряю контроль над своими действиями. Приближаясь к ежу, я жаждал совершить неслыханное: подойти и притронуться к нему. Подступая к Дуллите, я испытывал еле сдерживаемое желание задушить ее и выпить из ее приоткрытого, как свежая рана, рта, душу этого пугливого деревенского ангела. Вновь возвращаясь к ежу, не в силах остановить свой слепой бег, я решил перепрыгнуть через него. И чуть-чуть не свалился прямо на кишащих паразитов. Я разозлился на себя за свою неловкость и решил дотянуться до ежа костылем. Сперва я довольно ловко кидал камни, но от волнения никак не мог попасть в зловонный шар. Тогда я протянул костыль, держа его за нижний конец, а другим дотронулся до ежа. Кто из нас держал костыль: еж или я? Потом, чуть не падая в обморок, я перевернул, орудуя костылем, гниющий трупик. На брюхе, между лапками, я увидел клубок червей величиной с кулак, они прорвали тонкую кожу и вывалились на землю. Бросив костыль, я в страхе побежал к липам. Прошло немало времени; отдышавшись, я сообразил, что осквернил дорогой мне предмет его соседством с червями. Благословенный талисман стал символом смерти. Но я не мог утратить костыль, который я боготворил, и который с тех пор, как я его нашел, стал мне еще дороже. И я придумал, как мне вернуть свое добро, совершив ряд ритуалов. Надо было забрать костыль и опустить его в прозрачные воды реки, в самую стремнину. После омовения я осушу костыль среди цветов липы, потом заберу его наверх, чтобы ночь, заря и роса моего раскаяния довершили очищение. Так я и сделал. Костыль уже лежал под липами, когда я, уже немного успокоившись, все еще представлял движение черного шара смерти.

Обед прошел безо всяких историй, а во второй половине дня я вернулся в сад, рассеянно созерцая сбор липового цвета. Дуллита смотрела на меня в упор, так же, как Галючка. Не сводила с меня глаз ни на минуту. А я был уверен, что отныне она будет покоряться мне, как рабыня. Я так уверовал в это, что заранее наслаждался утонченными роскошествами любви, когда позволяешь себе быть невнимательным, а обожаемое существо считает каждую божественную минуту рядом с тобой. Только распущенность дает нам силу не замечать это существо, пренебрегать им как собакой, хотя мы знаем, что в следующее мгновение сами будем готовы ползти за ним, как собака.

Итак, Дуллита крепко привязана к концу желтого кожаного поводка моей страсти, а я смотрю куда-то в сторону. Мой взгляд особенно привлекает подмышка полногрудой сборщицы. Это приятное углубление перламутровой кожи, в которой живет кустик черных волос. Мои глаза переходят от этого гнезда к округлым грудям, чья божественная полнота, кажется, нависает над самыми моими веками. Но вскоре, стряхнув оцепенение, я чувствую сильное желание чтото сделать. Вот что захотелось Сальвадору! Я откопаю мой костыль из цветочной могилы и тем же концом, которым перевернул ежа, нежно дотронусь до теплой сверкающей груди крестьянки, зажму развилкой шелковые полушария.

Вся моя жизнь состояла из капризов такого рода. И каждый миг я готов бы пожертвовать шикарным путешествием в Индию ради подобной детской пантомимы. Однако сделать такое не так легко, как кажется. И это подтверждал мой опыт: в голове у меня роились тысячи планов, в которых моя сила, хитрость и лицемерие были пущены в ход для достижения удивительных результатов. Вот после всего этого костыль мог бы стать королевским скипетром!

Садилось солнце, пирамида цветов росла, и Дуллита легла среди них. Желание потрогать костылем грудь женщины стало таким острым, что я предпочел бы умереть, нежели отказаться от него. Надо было действовать решительно и уже сейчас переодеться королем. Выйди я одетым, ляг в цветы подле Дуллиты - и она умрет от любви. Я побежал к себе в комнату и надел на голову корону. Никогда в жизни я не казался себе таким красивым, как в тот день. Сквозь загар на моем лице пробивалась восковая бледность, под глазами были круги. Я выбежал из комнаты. На первом этаже нужно было миновать коридор, из которого в сад выходило небольшое окошко. Три дыни, подвешенные на бечевке, высыхали под потолком. Я остановился на миг, посмотрел на них - и мне в голову мгновенно пришла мысль, которая позволяла осуществить мою утонченную фантазию.

Коридор был в полумраке, окошко давало немного света, Если сборщица поставит лестницу совсем близко к окну и поднимется на определенную высоту, я смогу увидеть в рамке окна ее груди, отдельно от всего тела. И смогу разглядеть все подробности, не боясь, что меня кто-то заметит. Рассматривая их, я легко приподыму вилкой костыля одну из дынь, подвешенных к потолку. Эта затея показалась мне в сто раз ужасней, чем первоначальный замысел, - ведь дыня символизировала сейчас всю зрелую значительность моего желания. Плод был тем ароматнее и слаще для меня, что его выпуклость, на мой взгляд, точно соответствовала груди крестьянки. Я не только смогу погладить его костылем, но даже укусить потом.

Но как заставить сборщицу подойти к окну? Я нашел только одно средство. Залез на верхний этаж и уронил колесико на шнурке так, чтобы оно застряло на вьющихся розах фасада. Бамбуковой палкой я так перепутал шнурок с ветвями, чтобы расцепить их можно было не сразу. Затем я побежал в сад и, хныча, попросил красавицу с чудными грудями найти мое колесико с помощью лестницы. И тут же откопал свой костыль из цветочной груды. В "Мулен де ла Тур" всем было ведено исполнять мои прихоти, к тому же сборщица, наверно, была рада прервать свою работу хоть ненадолго. Так или иначе, но она спустилась с лестницы, на удивление грациозно перехватывая перекладины руками. Капля пота из открывшейся подмышки упала и попала мне прямо в лоб, как одна из крупных теплых капель, предвещающих летнюю грозу. Но эта предвещала иную грозу, бушевавшую в моей душе второй день. С помощью Дуллиты молодка подтащила лестницу и слегка прислонила ее к стене дома. А я в это время успел побежать к себе в комнату и раздеться донага. Я казался себе красивым, как никогда. Вот бы они обе увидели меня! Но поскольку мне никогда не удавалось быстро раздеться и одеться, на плечи я просто набросил красный плащ. Спустившись в коридор, я увидел, что женщина уже влезла на лестницу и се груди оказались в раме окна. Мой расчет оказался точным. Нижняя рама пересекала ее на высоте бедер, а верхняя скрывала голову. Ее тело обозначилось передо мной, еще больше затеняя и без того темный коридор. Было очень душно, и я сбросил мантию. Пока она распутывает шнурок, так хорошо запутанный моими стараниями на кусте розы, у меня хватит времени на задуманное, а когда она спустится, я спрячусь за стеной. Лирическая слеза блистала в моих глазах. Я протянул костыль к дыне. Она оказалась более спелой, чем я думал, и костыль вонзился в ее мякоть. Я повернулся к грудям, которые заслоняли мне свет. Шары грудей и шары дынь были так похожи, что это сходство лишь обостряло мое желание. Движением костыля я сильней надавил на дыню, она треснула и на меня потек липкий сок, сперва капля за каплей, потом струей. Я открыл рот, чтобы поймать немного сладкого и слегка отдающего аммиаком сока. Безумная жажда охватила меня. Мои глаза метались от дыни к грудям, от грудей к дыне такими скачками, что движения мои стали неконтролируемые. Костыль крошил дыню, и кончилось дело тем, что она упала мне на голову как раз тогда, когда женщина с пресловутыми грудями, распутав наконец шнурок колеса, стала спускаться по лестнице. Я, чтобы спрятаться, бросился на пол и упал на свой красный плащ, пропитанный дынным соком. Хромающий, измученный, я боялся, что крестьянка, увидев меня в коридоре голым, не поверит своим глазам и поднимется на одну ступеньку, но, вопреки моим ожиданиям, она не заметила меня и скрылась из виду. Свет солнца снова проник в окошко и осветил высоко на стене две нетронутые дыни. У меня не было больше желания играть с ними. Очарование развеялось и больше не повторится. Мои мышцы ослабели от крайней усталости. Тени двух дынь больше не напоминали груди сборщицы липового цвета. Напротив, они мрачно воскрешали в памяти шарик разлагающегося ежа. Меня била дрожь, я пошел к себе и лег в постель. Так меня застала ночь.

Надо было торопиться, чтобы с вершины башни застать последний луч. С костылем в руке я пробрался на террасу к звездному небу, которое так тяжело нависло над моим одиночеством, что я не осмелился ни на одно из моих обычных длительных мечтаний. Посреди террасы был маленький цементный постамент с отверстием, наверно, чтобы устанавливать в нем в праздничные дни знамя.

Я всадил туда мой костыль, основание которого свободно двигалось в отверстии. Он наклонился, и это понравилось мне больше, чем если бы он оставался вертикальным. Я ушел с башни, размышляя: если я проснусь ночью, буду знать, что милый мне предмет дежурит за меня там, наверху, и охраняет меня. Но проснусь ли я? Тяжелый сон гудел уже у меня в голове. После такого насыщенного дня я хотел уже только спать. Спускался по лестнице как лунатик, натыкаясь на стены и повторяя про себя то и дело: "Ты будешь Дуллита, ты будешь Дуллит а..."

Назавтра продолжили сбор липового цвета. И там была Дуллита. Солнце поднялось к зениту, сборщица сбрасывала цветы на белые полотнища, ее груди тяжело свисали, как дыни с потолка накануне, но влечение исчезло, я не находил в себе и следа от него. Наоборот, стоило лишь об этом подумать, и меня охватывала брезгливость. Красный плащ, намокший от сока дыни, и груди больше не казались мне эстетически целомудренными, я был не в состоянии выжать из всего этого хоть каплю чувствительной поэзии. Зато сейчас меня завораживала талия Дуллиты, которая была еще тоньше, чем вчера, мнилось мне, и делалась все тоньше по мере того, как вставало солнце и исчезали все земные тени.

Я ничего не сказал моей Галючке Редивива, лишь подумал: "Весь мой сегодняшний день я посвящу ей". И стал играть колесиком. Но играл не бесцельно. Покатав колесо во всех направлениях, я подбросил его очень высоко и поймал на шнурок, натянутый между двух бамбуковых палок. Дуллита заметила меня: интересно, восхищается ли она мною? Чувствуя ее взгляд, я двигался особенно красиво. Наконец, я забросил колесико так высоко, что не поймал его. Дуллита подобрала его и, не решаясь сразу отдать его мне, спросила, можно ли ей играть со мной. Не отвечая, я продолжал свои упражнения, подбрасывая колесо все выше и выше, пока снова не уронил его. Дуллита хотела подобрать колесо, но я в ярости помешал ей. Она уступила мне с нежной улыбкой. Казня себя за то, что даже не ответил на ее просьбу, я тут же разозлился. Зачем ей играть со мной? - она должна мною восхищаться и только. Я забросил колесо вверх так высоко, что опять уронил, и оно упало очень далеко. Дуллита обидно засмеялась и побежала за ним. Пусть бежит, а у меня остались палки, я поиграю с ними. Но она все не отдавала мне колесо, и я направился к ней, гневно сверкая глазами. Она поняла, что ее не ждет ничего хорошего, и, похоже, была готова убежать без оглядки. Мы несколько раз обежали вокруг сада, пока она не упала на ворох цветов, отброшенных от главной цветочной пирамиды оттого, что они немного увяли. Я подошел к ней, растроганный, думая, что она мне вернет игрушку, и забросал ее цветами. Но Дуллита перевернулась на живот, чтобы лучше спрятать колесо. Ее спина красивым изгибом прогнутой талии переходила в маленькую попку. Я прижал се коленом и нежно обнял.

- Отдай колесо.

- Нет, - жалобно ответила она. Я прижал ее сильнее.

- Отдай колесо.

- Не отдам.

Я сжимал ее все сильнее и сильнее. Она заплакала и отпустила колесико, спрятанное у груди. Я взял его и ушел. Не глядя на меня, она встала и подошла к лестнице, на которой работала ее мать. Опираясь на веревку, которая не давала раздвинуться двойной лестнице, она заплакала без единой гримасы, так благородно и трогательно, что я устыдился. Мне хотелось исчезнуть из поля зрения ее обжигающих глаз и совершить что-то необыкновенное. Например, взобраться на башню и там, наверху, запустить изо всей силы в воздух мое колесо. Упади оно мимо терассы, потеряй я его - тем лучше! Тут Юлия позвала на обед. А мне как раз нужно было испробовать перед едой свой бросок. Я бросил колесо, и оно упало почти мимо террасы. Я чудом поймал его, наклонясь над перилами и наполовину нависнув над пустотой. От этого опасного безумства меня охватило такое головокружение, что мне пришлось присесть на плиту, чтобы прийти в себя. Перила и склоненный костыль, торчащий в отверстии, кружились вокруг меня. Снизу меня кто-то позвал несколько раз. Я сошел, спотыкаясь, как человек, страдающий морской болезнью. Я был не в состоянии есть. Оказалось, что и г-н Пичот не в лучшей форме, чем я. Мигрень заставила его обвязать голову странной белой повязкой. Я торопился вернуться к своей игре, дав себе слово больше не рисковать жизнью так опасно. Но тут же пожалел, что присутствие Дуллиты помешает мне полностью отдаться этому увлекательному занятию. Ну ничего, я еще вернусь на башню вечерком, на закате.

Не беспокойся, Сальвадор, нынче же вечером ты станешь свидетелем одной из самых трогательных сцен в своей жизни. Подожди! Подожди!

Пообедав, г-н Пичот собственноручно закрыл ставни и приказал, чтоб то же сделали во всем доме. Собирается гроза, полагал он. Я посмотрел на небо, такое голубое и чистое, как зеркало спокойной воды. Но г-н Пичот подвел меня к балкону и показал крохотные облачка, двигающиеся от горизонта.

- Видишь эти точки? Через час-другой начнется гроза и, возможно, даже с градом.

Я стоял, вцепившись в перила балкона, пораженный очертаниями туч, которые вдруг напомнили мне сырые пятна на потолке класса г-на Траитера. Мне казалось, я вижу в них все хаотичные фантазии моего детства, погребенные в забвенье и чудом воскресшие в тугой пене сверкающего кучевого облака. Крылатые кони во весь опор неслись оттуда, где клубились женские груди, дыни и колеса моих желаний. Облако в виде слона с человечьей головой распалась на два облачка поменьше, которые превратились в двух гигантских бородатых борцов, чьи тела бугрились мускулами. Еще миг назад отдаленные друг от друга, они сближались с бешеной скоростью. Страшный удар! Я увидел два тела, проникших одно в другое, смешавшихся и образовавших смутную кипящую массу, которая тут же преобразилась в другое - в бюст Бетховена. Меланхолически склонясь над равниной, бюст композитора все рос, обретая серый, как гипсовая пыль, грозный цвет. Вдруг лицо Бетховена скрылось под его огромным лбом, который стал свинцовым черепом. Молния расколола его, и в трещине засияло небо. Прокатился гром и задребезжали окна "Мулен де ла Тур". Цветки и листья липы закружились в вихре сухого и удушливого ветра. Ласточки с криком проносились над самой землей. Редкие тяжелые и медленные капли предвестили ливень, который вскоре обрушился на сад, хлеща его. Уже два месяца земля изнемогала в эротической и животной жажде. Под дождем она ожила запахами мокрого мха и свежих цветов.

Весь день до вечера продолжались буря и ливень, будто бы они были участниками драмы, которая должна была разыграться между мной и Дуллитой на склоне дня, отмеченного разгулом стихий и наших собственных душ.

Она вбежала ко мне в дом, чтобы спрятаться от грозы, и мы молча забрались на чердак, где царила почти полная темнота. Низкий потолок, мрак, обособленность чердака позволяли завершиться нашей близости. Страх, который я здесь испытывал раньше, улетучился. Я был наедине с Дуллитой, полностью во власти моей любви, во дворе хлестал проливной дождь, и мрачный характер этого места окончательно развеялся. Оно стало самым святым в мире. Молнии, блиставшие в щелях закрытых ставен, шевелили наши тени, бросали отблеск на корону с позолоченными лаврами, которая произвела на меня когда-то такое впечатление. Моя новая Дуллита, моя Галючка Редивива переступила через корону и легла посреди чердака, как мертвая, закрыв глаза. Предчувствие сжало мне сердце, будто между нами должно было произойти что-то страшное. Я встал перед ней на колени и смотрел на нее с бесконечной жалостью. Глаза привыкли к темноте, и я мог разглядеть все подробности ее лица. Я еще придвинулся и прислонился к ней головой. Она приоткрыла глаза и сказала:

- Давай поиграем - потрогаемся языками.

Она разжала губы и высунула кончик розового языка. Мне до того стало стыдно, я резко встал и оттолкнул ее так сильно, что она со стуком ударилась головой о корону. Я стоял в угрожающей позе, и она выразила готовность поладить. Ее покорный взгляд, ее покладистость разожгли во мне желание причинить ей боль. Одним прыжком я очутился над ней, она испугалась, но продолжала лежать головой на короне. Молния на миг озарила темноту, и я увидел, как средь бела дня, ее тоненькое тело, ее.осиную талию. Я бросился на нее и сжал так же, как утром, на ворохе цветов. Она немного посопротивлялась - и наша борьба закончилась. Дуллита поверила, что это признак нежности, и ласково обвила меня руками. Какое-то время мы лежали на полу, обнимая друг друга. И в эту минуту я рассчитывал, что с ней сделать. Надо было подмять ее под себя, ведь мне хотелось причинить ей боль именно в нежном изгибе талии, может быть, сделать так, чтобы металлические листья короны вонзились в ее нежную кожу. Я искал глазами какой-нибудь тяжелый и громоздкий предмет, каким можно бы прижать ее к полу. Мой взгляд остановился на старом книжном шкафу. Смогу ли я его сдвинуть с места? Легкий ветер отворил дверь чердака. Дождь перестал идти, маячило обновленное ясное небо.

- Пошли наверх, - сказал я, разжал объятье и побежал по лестнице.

Дуллита послушалась не сразу. Значило ли это, что она разочарована тем, сколь грубо были прерваны наши ласки? Так или иначе, но, увидев, что она не идет, я вернулся и налетел на нее, с яростью дикого зверя схватив за волосы. Мне удалось приподнять ее и протащить вверх три-четыре ступеньки. Как только я чуть отпустил ее, она вскочила и побежала на террасу. Ну, теперь-то я ее уж не упущу! Со сверхествественным спокойствием я поднялся по последним ступенькам. Осуществится моя мечта еще времен Фигераса. Дуллита поднимается не иначе как в мою прачечную или хотя бы на террасу, опередив меня. Какая победа! Я хотел бы вкушать ее медленно, растянуть ее, чтобы века запечатлелись в этих ступенях. Наконец, я на террасе. Посредине, по-прежнему кренясь, стоял промокший от дождя костыль, отбрасывая длинную темную тень. Рядом блестело мое колесо, перехваченное посредине металлическим кольцом. Лиловое облако уходило прочь, край голубого неба обнимала радуга. Дуллита уселась на перилах, у нее высохли слезы. С притворством, в котором меня ни уличали даже в критические моменты жизни, я сказал:

- Я подарю тебе колесо, только не наклоняйся больше над перилами, тут можно упасть.

Дуллита взяла колесико, затем опять подошла к перилам и сильно перегнулась через них, восклицая:

- Ой, как красиво!

Лукавая улыбка осветила ее лицо. Ей казалось, что я расстроган ее внезапными слезами. Но я притворился испуганным и спрятал глаза. Я предвидел, что ее кокетство было лишь уловкой. Она села на низенький парапет, свесив вниз ноги.

- Подожди минутку, я найду для тебя другой подарок.

Прихватив костыль, я сделал вид, будто ухожу, но потихоньку, на цыпочках вернулся. Вот сейчас! Я продвигался медленно-медленно, сжимая в руке костыль. Дуллита, опершись ладонями на камень, болтала ногами, разглядывая в синеватом небе большое облако в форме крокодила. Смеркалось.

С бесконечными предосторожностями я дотянулся развилкой костыля до тоненькой талии Дуллиты. Во мне дрожью нарастало такое напряжение, что я закусил губу и струйка крови потекла по моему подбородку. Что я сейчас.

Дуллита, как будто почувствовав мое движение, обернулась и без всякого страха перегнулась назад, так что ее тонкая талия оказалась в развилке костыля. Ее лицо было самым прекрасным в мире, ее улыбка радугой перебросилась к моей улыбке. Я опустил глаза и всадил костыль в зазор между плитами террасы. Затем я подошел к Дуллите и выхватил колесо у нее из рук.

- Ни мне, ни тебе!

И бросил его куда-то в пустоту, где оно исчезло навсегда. Жертвоприношение свершилось. С тех пор костыль стал для меня символом смерти и одновременно символом воскрешения.(В этой моей истории колесо точь-в-точь соответствует агнцу, в жертвоприношении Авраама заменившему Исаака. Его смысл также, безо всяких иносказаний, - смерть Дуллиты и Галючки Редивива, подразумевающая, таким образом, возможность воскрешения.)


карта сайта